Мы расстались с Ней точно на Пасху. Как сейчас помню. Я тогда еще долго боялся озвучить те наивные  юношеские притензии, что надоедливыми тараканами скреблись у меня в голове предшествующие пару недель. На улице было прохладно и солнечно. Ранняя весна. Мы гуляли по центру Риги и разговаривали ни о чем. И тогда я наконец-то решился и высказал ей все. Она сначала удивилась, но поняла. Мы даже попытались что-то обсудить, но в итоге так ни к чему и не пришли. Зависли где-то между строк. Это меня откровенно расстроило и даже обидело. Я рассердился на нее и зачем-то выдавил из себя что-то банальное вроде "Извини-но-мы-не-можем-быть-вместе" и "нам-пора-растаться" . С чем она, недолго подумав, согласилась. Все случилось тогда так просто и быстро, что мой воспаленный мозг отказывался верить в происходящие. Я понимал, что это наверное конец, более того - конец, только что спровацированный мной, но верить в это почему-то не хотелось. Это было совершенно не тем, чего я хотел. Но обратной дороги уже не было.

По центру разносился звон пасхальных колоколов. Значит было около 12 часов дня. А мы стояли где-то в Верманском парке и молчали. Прийдя в себя, я предложил в последний раз проводить ее до остановки трамвая. Какие-то пару сотен метров, тысячи раз истоптанные вдоль и поперек нами до этого, казались теперь вечностью. Светофоры сговорились, и светились исключительно красным. Мы стояли и шли. Стояли дольше, чем шли и потом шли еще дольше, чем стояли.  Я пытался разговаривать непринужденно и даже шутить, но получалось скверно. Нижняя губа предательский дрожала. Я был на пороге того, чтобы заплакать. Заплакать в первый раз в жизни из-за девушки. Но я решил, что это будет уже слишком. Гордость бы мне никогда не позволила. Я искусал губу в кровь.

А Она была спокойна. Невозмутима. Обыдена. От этого мне становилось еще хуже. Я ее ненавидел за это. Но безумно любил за все остальное. И я отчетливо ощущал это с каждым шагом. Я должен был наверное сказать что-то, попробовать все вернуть назад.  Что-то изменить. Но я не мог. Мысли путались, буквы перемешивались, язык не слушался. Я как мог старался поддержать беседу, продолжал что-то говорить и отвечать на полном автомате, не задумываясь. Это был диалог ни о чем и  в никуда. Какие-то отдельные фразы, из которых я не запомнил ни одной. Мой вгляд тускло уперся в какую-то несуществующую точку и усердно пытался в ней что-то отыскать. Я ничего не видел и ничего не понимал. Я был контужен. Было такое ощущение, что Купидон, который недавно пустил мне в сердце свою амурную стрелу, теперь со всем своим ангельским усердием пытается вернуть ее обратно. Уперся мне в грудь ногами и неспеша вырывает с мясом. Извини, ошибся братишка. Все что я видел тогда, сквозь шок и какую-то полупрозрачную дымку, было Ее, слегка виновато улыбающееся, лицо.

Трамвай приехал. Она неспеша поднялась по ступенькам и, как обычно, села напротив окна. Улыбнулась и помахала мне на прощание. А я остался стоять на остановке. Один на остановке. На той остановке, где мы с ней в первый раз когда-то, вечность назад, поцеловались, так мило и слегка неуклюже. Один. Остался.

Мне никогда еще не было так плохо. И я знал только одно средство, которое могло помочь. Поэтому весь день я пил. Много. Крепкого. Прямо из горла, щурясь на непривычно яркое апрельское солнце. А потом, позже, вечером - я неуверенно сел на последний трамвай домой. Такой же потертый, красный трамвай - как тогда с утра. Похожее место у окна, и что-то непростительно-грустное в наушниках. Опустошенное состояние. Голова, безразлично упертая в стекло и пар от прерывистого пьяного дыхания. Пар превращал стекло в холст и я пытался рисовать на нем непослушными, где-то сбитыми в кровь, пальцами. Но всегда получалась только одна буква. Первая буква ее имени.

Так я потерял свою первую любовь. Нужно было наверное позвонить или написать. Я писал. Но комкал и выкидывал, стирал и удалял. Часами сидел с наведенной мышкой на "отправить". Но в конце-концов наживал маленький черный крестик. Гордость. Проклятая гордость. А может и к лучшему. Наверное, к лучшему. Скорее всего.

Я забывал ее долгих полтора года. Да и после, второй любви у меня уже не было. Хотя женщины были. И я наверное поступал с некоторыми из них так же, как Она со мной. Но мне было так всеравно.

Теперь мы с ней разбросанные по разным частям планеты. Она прилично растолстела и у нее уже давно есть мужчина. По-моему француз. Мы виделись от силы раза два за все это время. Сейчас мне странно даже думать о том, что я когда-то мог чувствовать. Но от этих, давно прошедших чувств, остались только самые светлые и добрые воспоминания. И поэтому она мне по-своему дорога. Удачи ей.

А мне бы бросить курить, начать снова заниматься спортом, найти свою дорогу по жизни, ну и так по мелочам...

Когда-то давно я был маленьким, а деревья - большим. Впрочем, большим тогда было все, не только деревья: столы, стулья, двери, кровати... Но со временем ты вырастаешь, и те, другие, вещи становятся меньше и привычнее. На стул теперь уже можно сразу садиться, а не залазить, в туалет больше не боишься случайно провалиться, а под стол приходится нагибаться, а не забегать или заползать, как раньше. Только деревья остаются все такими же большими и продолжают недовольно ворчать, шурша тысячей листьев, когда ты пытаешься корабкаться по их веткам.

У каждого человека, прожившего счастливое дворовое детство, наверняка есть или были какие-то свои особые, любимые деревья. Любовь эта, впрочем, часто имела тенденцию колебаться в зависимости от времени года. В начале лета это обычно были тополя, роняющие хлопья своего мягкого белого пуха на окружающие улицы и в окна душных многоквартирных домой. Тогда к нам впервые приходило осознание того, что спички все-таки могут быть игрушкой. Осенью - каштаны, своими листьями напоминающие пальмы. Их свежие и блестящие коричнево-белые плоды обычно целыми целофановыми мешками приносились домой, затем или сушились, или прятались по квартире. Первое занятие было абсолютно бесполезным, потому что каштаны засохнув теряли весь свой товарный вид - морщились и тускнели. Ну а кому были нужны сморщенные тусклые каштаны? А выбросить жалко, потому что - трофей, честно стресянный с дерева или метко сбитый специально подобранной для этого палкой. Самый большой, с самой верхушки. Как же такой выбросишь? Поэтому и прятали до лучших времен - за шкафы, под кровать. А потом зимой полезешь за лыжами, случайно порвешь уже давно забытый пакет, и это сморщенное чудо катается по всей квартире. Мама или папа обязательно скажут выкинуть немедленно. Ты их соберешь обратно в дырявый пакет, предварительно зажав дырку рукой, сделаешь жутко обиженный вид и, обреченно вздохнув напоследок, аккуратно опустишь в мусорное ведро.

А дубы с их желудями? А березы с их сережками? А вертолетики у клена? А орехи с какого-то непонятного дерева, которые все почему-то называли грецкими? Сколько же их было, этих любимых деревьев? И все они становились одинаково обожаемы поздней осенью, когда тротуары, мостовые и переулки были усыпаны ковром разноцветных листьев. Наверняка не я один, пересматривая старые книги, то и дело нахожу в них сушенные листья - гербарий. Тронешь их, и они начнут крошиться - такие нежные и хрупкие. Ну а уж весна, это совсем отдельный разговор... Впрочем, я совсем не о ботанических аспектах  деревьев хотел рассказать.

Мои любимые деревья почему-то всегда были тополя. У нас во дворе было много тополей. Вообще, они очень типичны для наших городов, но в детстве мы не в давались в подробности. Они были посажены практически вдоль каждой пятиэтажной хрущевки. Моя была не исключением, вдоль нее росло 4 молодых красавца-тополя. 3 из них посадила моя мама, когда еще сама была маленькой. К моменту моего детства они уже достигали высоты дома. Я отчетливо помню, что я в детстве очень гордился тем фактом, что именно моя мама (а не какая-нибудь другая!) посадила эти деревья и они так замечательно прирослись и разрослись. У нас всегда еще с соседом Юркой был спор по этому поводу. Его мама тоже что-то сажала в нашем дворе, и мы никак не могли сойтись во мнениях что именно, поэтому он постоянно претендовал как минимум на одно из тех трех деревьев. Хотя я всегда в душе знал, что это все неправда (хотя бы потому, что моя мама никогда не врет), но всеравно споры менее горячими из-за этого не становились. И миром не кончались. Как часто мы тогда приходили домой с надутыми от обиды губами, разбитыми носами, синяками и побитыми коленками? Но самое страшное, что даже силой ничего не возможно было доказать. И родители постоянно ругали.

Сколько всего видели эти деревья? Все мое детство прошло где-то около них. Каждое из них я постепенно покорял (потому что у каждого нижние ветки были на разной высоте). Отчетливо помню, как вначале просил отца подсадить меня, потому что не мог  дотянуться до веток. Потом уже мог сам допрыгнуть. Вначале просто докоснуться, потом даже зацепиться пальцами. Ну а после и вовсе дотянуться до веток с земли... А сколько разных игр у нас было с ними связано! Кому кроме них было укрывать нас во время игры в прятки? Где мы могли еще найти лучшие штанги для футбольных ворот? И правда корни росли во все стороны, что иногда делало этот самый футбол весьма неожиданным и непредсказуемым, но игра от этого хуже не становилась. А куда можно было с разбегу залезть от раздразненной собаки? Повесить торзанку? Травы всегда была вытоптана вокруг, и летом нашу компанию постоянно окружало облако поднятой пыли. Родители по вечерам силой загоняли в ванную, заставляя отмывать все грязь, прилипшую к потному телу.  Много всего было. И почти всегда в моих детских  воспоминаниях, самых счастливых и радостных, эти тополя...

Однажды, я возвращался июньским вечером домой. Обычный летний день, привычный и давно знакомый двор. Но вокруг все было не так. Стало пусто. Я не мог понять, что происходит. И только потом осознал, что моих любимых тополей больше нет. Еще утром на их месте стояли три цветущих дерева. А теперь даже куска древесины не осталось. Спилили с садизмом, медленно и по частям, и все увезли. Осталось лишь четыре кроваточащих свежим соком пня. И тополиный пух, разлетевшийся по всему двору. Я поднимался к себе домой на четвертый этаж и останавливался на каждом пролете. Смотрел на новые очертания двора. Пусто. И много асфальта. Слишком много асфальта. И наш дом уже никто не прячет от соседнего. И так высоко стало без деревьев. Как будто ты живешь на девятом. И пни, одни пни кругом. Что теперь с ними делать? Я очень расстроился.

Мне позже сказали, это все из-за аллергии. Что в городе срубят много тополей. Я представил себе, сколько еще детей потеряют то, что им было по-своему дорого. Стало очень обидно. Я посмотрел на тополиный пух у себя в комнате и мне почему-то подумалось, что наверное этот белый и пушистый летний снег в последний раз залетел в нее. Что теперь все переменится и Мир больше никогда не будет таким как прежде.

Все мы в детстве были максималистами. Но в одном была правда, мой внутренний мир тогда действительно изменился. Это была первая реальная потеря того, что мне было очень дорого.

Я очень люблю получать посылки за своих соседей. Естественно утром, и естественно именно в тот единственный день, когда собираешься выспаться за всю неделю. Когда будильник с удивлением обнаруживает себя переведенным куда-то в другое, непривычное ему, измерение суток. А ты, почти с головой завернушись в теплое одеяло, мирно посапываешь, переодически в экстазе пуская слюни на подушку. Блокбастер, в котором ты снимался всю ночь, как раз плавно подходит к финальной стадии - тебе только что выделили личный звездолет и вручили пушистый розовый бластер, чтобы наказать непослушных жителей планеты Z, подозрительно похожих на обкурившихся чебурашек.

Но в дверь раздается неожиданный звонок. Мысленно надеешься, что пронесет и это просто кто-то ошибся адресом. Хотя ты еще не просыпаешься, но уже начинаешь непроизвольно запариваться по этому поводу. В глазах командования проскакивают нотки недоверия, по планете чебурашек злобно расплывается облако фиолетового огня в виде среднего пальца. Со вторым звонком все рушится. Бластер отнимают. Звездолет разлетает в яркую космическую пыль. Сознание оооочень медленно возвращается к реальности. Один глаз приоткрывается, вылазит из одеяла и пытается оценить обстановку: 9 утра, три человека в квартире. Кто-нибудь обязательно встанет и откроет. Глаз закрывается, корабль постепенно возвращается...

Третий звонок уже жестко ставит перед фактом: никто не слышал звонка или делает вид, что не слышал. Следовательно не подойдет к двери. Чебурашки всей планетой подписываю и вручают тебе петицию, чтобы и ты не подходил. Но, сука, совесть сильнее лени. И почему-то именно по утрам. Дверь ведь сама не откроется.

Сползаешь с постели в тапки, попутно пытаясь разлепить глаза непослушными руками. Дергаешься в сторону стула с вещами. Но совесть еще не настолько проснулась, чтобы заставить тело одеться. Подходишь в трусах к двери. Начинаешь открывать. Совесть наконец-то просыпается, и ты возвращаешься одеть майку. Руки запутываются и не попадаю в рукава. Устаешь, не успев приложить усилий. За секунду появляется отдышка. Хочется сдаться, упасть и уснуть прямо на ковре. Но заставляешь себя закончить. Все, теперь ты в трусах и майке, совесть одобрительно кивает. Ты даже отчетливо слышишь как почтальон кашляет и нетерпеливо  переминается с ноги на ногу за дверью. Вторая попытка открыть дверь. И тут вдруг приходит идея, что по ту сторону возможна женщина. А ты, сука, в дырявых семейках и майке Симпсонов. Идешь обратно к стулу. Прыгая на одной ноге, пытаешься просунуть вторую в штанину. Получается. Ты уже окончателньо проснулся и сознание вернулось. Бежишь к двери. Открываешь, пытаясь пригладить растопыренные во все стороны волосы:

- Да. Здраствуйте.

От туда торопливое и полупрезрительное, - "Распишитесь."

И вручают коробку. С педантичным отвращением, как к полному ночному горшку в детстве, ставишь ее аккуратно около дверей соседа и с разбега, не раздеваясь, запрыгиваешь обратно в кровать. Закручиваешься в одеяло, мысленно разрабатывая план порабощения планеты чебурашек...

Что-то странное было в ее глазах. Точнее его не было. Их не было. Искр.

Я держал ее лицо в своих ладонях и пытался заглянуть ей в глаза. Может они где-то там, но просто спрятались? Маленькие, ласковые, забавные огоньки. Где же вы? Руки начинали намокать от дождя. Может быть там, в самом дальнем, темном углу? Нет. Ничего нет. Но почему? Неужели вас задуло этим противным осенним ветром? Или напугал мелкий моросящий дождь? Или...

Дай, дай мне скорее свою руку. Я помню, это всегда помогало. Давай скрестим пальцы.Позволь мне укрыть твои тонкие, нежные пальцы от дождя. Согреть их всей своей нежностью. Ты чувствуешь? Ты же должна чувствовать. Чувствуй. Черт тебя побери, чувстсвуй! Ну почему они не разгораются. Неужто они потухли насовсем? Навсегда?

Твои голубые глаза теперь такие холодные. Словно озерная вода поздней осенью. И если я раньше тонул в их глубине, то теперь едва ли смогу разглядеть дно за мутной пленкой ноябрьского льда. А губы? Нос? Мои губы лихорадочно ищут тепло. Но даже в твоих волосах я чувствую холодное дыхание осени. Мне уже не согреть тебя. Слишком поздно. Все уже слишком поздно.

Ты пытаешься меня успокоить, но твои слова и прикосновения обжигают холодом. Они похожи на скользкие осенние листья. Мокрые и противные. Они отталкивают. Ты мне неприятна. Прекрати! И не смотри на меня так. Ты сама впустила внутрь осень. В моей душе всегда лето. И им не сойтись друг с другом. А нам теперь в разные стороны. Тебе - в сухой дом за надеждой оттаять. А мне куда-то в дождь. По промокшему асфальту. По ковру из рваных разноцветных листьев. Вдыхать холодный табачный дым,  слушать что-то неприлично грустное и наблюдать грязные брызги под ногами.

У меня есть своя дорога в осень, но ей до меня никогда не добраться.

Повседневный кожаный диван цвета морской волны, на котором с трудом помещается два с половиной человека. Уставшие мы и три часа ночи на почти разрядившемся телефоне. Что-то милое играет из колонок. Она полу-лежит у меня на коленях и я обнимаю ее. Я отчетливо вижу как напрягаются вены на моих запястьях и чувствую нежный пушок ее волос под своими ладонями. Мои руки такие большие и грубые, а она такая нежная и хрупкая. И я сейчас боюсь лишь двух вещей -  отпустить ее или разбить. Ее голова упирается в мой подбородок и сладкий аромат каштановых волос ударяет мне в ноздри, медленно сводя с ума. Я пытаюсь притянуть ее ближе, прижаться к ней еще плотнее. Но ближе уже невозможно, а дальше - поздно. Приходится отодвинуть голову, и теперь ее щека напротив моей. Такая мягкая и нежная, что я боюсь поранить ее свежей щетиной. Она рядом и она моя. Я сливаюсь с ней в одно целое. Сердце стучит уже где-то в районе желудка, расплескав кровь по всем конечностям. Шея покраснела. А ее такая белая и гладкая. Вся моя грубая нежность теперь сосредоточена на ней. Губы безвучно касаются кожи, оставляя после себя чуть влажный след. И так до бесконечности. Пока я не дойду до мочки её уха и не вернусь обратно, к ее обнаженным плечам...

Я тону в ней. Рассеиваюсь. Растворяюсь. Она медленно отклоняет голову назад и закрывает глаза. Ее губы теперь так близко. А мои уже онемели от нежного бархата ее кожи. Я ощущаю ее прерывистое дыхание на своем лице и уже нет той силы, которая могла бы меня остановить.

Она слегка приоткрывает глаза и небесно-голубой омут ее взгляда затягивает меня сквозь трепещущие ресницы. Этот взгляд пронзает меня насвозь словно огромная игла, несущая спасительную порцию адреналина.  Сердце замирает на секунду. Берет краткосрочный тайм-аут, чтобы после взорваться в эйфории давно забытых чувств. В ее взгляде столько тепла и нежности, но меня почему-то пробирает озноб. Руки дрожат. Я пытаюсь справиться с собой, но ее глаза признаются мне во всем без слов. И все вдруг становится таким понятным. Близким, простым и достижимым. Теперь все обязательно будет хорошо. Вместе, рядом, навсегда. Моя душа на мгновение застревает комом в горле и неспеша перетекает в нее в тот момент, когда наши губы соприкасаются. И я растворяюсь в Ней, а она навсегда остается во мне...

Утром мне кажется, что я мертв. Я опустошен. Но со мной рядом она, и это придает мне сил. Если я и мертв, то это чертовски приятно - быть мертвым. Я пытаюсь обнять ее сквозь слои одеяла. Она мирно посапывает. Я жмусь к ней всем телом и шепчу на ухо какие-то глупости. Она нехотя поворачивается, но не просыпается. У нее лицо ангела. Ничего не может быть лучше, чем спящая женщина. Мысли перемешиваются и буквы путаются во рту от нахлынушей нежности к этому милому созданию. Ангел. Ангел. Ангел.

Уже пару недель как за окном весна усиленно бореться за власть над городом. Деревья неспеша позеленели , солнце радует своим появлением чаще, да и в целом на улице стало теплее и приянее. Причем зачастую за окном бывает теплее, чем дома. Теперь, чтобы прогреть нашу 3 комнатную квартиру традиционного британского стиля с высокими 3 метровыми потолками, мы просто раскрываем все окна. Экономия и свежий воздух.

А за окном все движется в привычном ритме: куда-то спешат люди, сигналят и скрипят тормазами машины, кричат нетрезвые завсегдатые баров и неумолимо приближается время сессии. Рутина съедает добрую часть времени, оставляя скупые часы на развлечения и такое приятное ничего-не-делание.

С нетерепением жду следующей среды, после которой я смогу решить на какое число брать билеты домой. А потом опять рутина, спорт, сессия... но с каждым днем будет приближаться дата вылета, и это обычно самая сильная мотивация для осуществления всего вышеперечисленного.

Шальной пулей в грудь ворвалась весна, и хорошее настроение апрельский теплом разлилось по всему телу.

Солнце где-то совсем близко, и так и наровит посветить в глаза своими первыми, нежными и ласковыми лучами! Смотришь на него и не знаешь, что делать: щуриться или улыбаться. Зато стоишь с высоко поднятой головой, а не как обычно: опущенной себе под ноги - на мокрые и холодные тротуары, или сосредоточеной на том, что фоном перед тобой - на серых стенах одинаково громоздких, угрюмых, и лишенных какой либо грациозности зданий. В этом городе в первый раз стало уютно и захотелось Жить. Именно Жить, а не рутинно существовать погрязая в бытовых мелочах и обязательствах перед собой и другими.

Каждой клеточкой организма хочеть Жить и сделать что-нибудь этакое! Сотворить, свершить, создать...натворить в конце концов! Или же просто походить по улице в майке - в первый раз в этом году. Так, чтобы солнце приятно покусывало руки и шею, а теплый ветер медленно заползал под майку как довольный удав. И чтобы не было холодно. Чтобы все мурашки взяли выходной и не беспокоили по-напрасну. Хочется расскинуть в стороны руки и кружиться на месте, станцевать с природой медленный танец в благодарность за этот весенний день, за чудесную погоду, за эти прекрасные мгновения. Сейчас вдохну свежий воздух полной грудью, задержу дыхание и взлечуууу как воздушный шарик!

Уже третий день небо плачет замерзшими слезами. Снег плавно переходит в град и затем в дождь, и обратно. Такие вот природные преобразования.

Заметил, что некоторые вещи сложно доверить даже дневнику. Я не говорю уже о людях. Выдавливаешь из себя по капле как гной. И вроде бы не должно быть больно, и вроде бы не должно быть стыдно, а не идет как-то. По чуть-чуть, скрипя и сопротивляясь как несмазанные двери. Странно. Так много и долго носить в себе, чтобы потом было трудно выплеснуть это даже на виртуальную бумагу. Однако. Чего я боюсь? Почему я боюсь? Боюсь доверить и сказать? Или же боюсь, что не поймут? Сам запутался, что происходит внутри меня. Сложно понять, чего я хочу на самом деле, если я даже внутри себя не могу этого внятно сформулировать. Сплошная путаница. Весь этот бред. И чем дальше, тем сложнее и запутаннее. Не решаю, а откладываю в долгий ящик. Надеясь на авось, и что потом обязательно все решится и расспутается. Забавно. Если бы не было так горько и обидно. Вернуть бы все назад и разобраться. Дожить, дочувствовать. Дойти до всего самому, а не слушать советы других. Которое не о тебе и не про тебя. Как могут другие тебя понять, если даже ты себя любимого понять не можешь? И обьяснить не можешь. Да и вообще ничего не можешь. Пора, наверное, опустить руки и сдаться уже на милость судьбы, а там - будь, что будет. Главное, чтобы было. Вот только что? Или кто? Да и когда...

Давай, ты проиграешь себя мне? На раздевание. Души. Мм?

Что же это было? Я чуть было не погиб в водовороте той нежности и ласки, которые ты мне дарила. Я боялся, что уже не выберусь из этого омута. Я надеялся, что не выберусь... Это был тот случай, когда человек тонет и не хочет чтобы его спасали.  Но, это - жизнь. Наверное она слишком коротка для настоящей любви и слишком длинна для ненастощей.

Все развивалось так бурно, у нас не было времени о чем-то думать. Но нам и не нужно было думать. Ночь стерла все грани между нами, затмевая разум нежными прикосновения и поцелуями. Все было так просто тогда, и оказалось таким сложным с первыми лучами солнца. День вернул нас к тому, о чем мы так беспечно забыли. Мысли проснулись и начали изводить разум своим непрекращающимся жужжанием. Мой разум был растерян и напуган, погруженный в такое новое (или хорошо забыто старое?) состояние. В отчаянье он пытался обратиться за помощью к сердцу, но там творился такой же бунт и хаос. И я изводил себя днями и ночами пытаясь разобраться. И ты, я уверен, чувствовала ту же неопределенность. Как будто ты стоишь на мокром карнизе высотного здания и не знаешь, чего тебе хочеться больше - броситься вниз навстречу серому асфальту  или вернуться обратно в теплую комнату. Прыгни - и не будет надежды вернуться обратно, но ты испытаешь то чувство страха и эйфории, как в детстве, когда ты раскачивался на качелях все сильнее и сильнее, и было так страшно, что ты изо всех  сил сжимал их железные ручки чтобы не упасть, но в тоже время все убыстрял ритм, отдаваясь потоку воздуха и тому щемящему ощущению внизу живота. Вернись - и тебя встретит все та же рутина что и за 5 минут до этого, но она будет наполнена приятным впривкусом жизни, которую ты сохранил.

Я до сих пор не знаю, что выбрала ты. Но я уже догадываюсь, что выбрал я.

"Завтра забудешь, что тебя короновал,
Что душу цветущую любовью выжег..."

Хотел сюда писать свои мысли, а получается все больше про будни и рутину. Пора бы уже и в себе покопаться. В той голове, в которой роятся такие разные и противоричивые мысли. В том сердце, которое сбивается с привычного ритма слишком часто, бросая душу в эмоциональные бури... Мне бы сигарет побольше, хотя уже давно пора бросить, музыку погромче да свет потускнее и на часах за полночь - идеальное время для самосозерцания, для копания ржавой ложкой в навозной куче застоканившейся жизни.  Перебросить пару кубометров мыслей из одного полушария в другое, закрыть глаза и вспомнить, что было да погадать, что будет. Сладкие мысли-полумечты  о том, что скорее всего никогда не сбудется и горький привкус доброй грусти по тому, что уже прошло и не повторится. Романтика происходящего и уходящего, смешанная со слезами от сигаретного дыма. Все это так безнадежно, бездарно и безцельно, но мне уже некуда спешить, кроме как рассыпать пепел по потертым кнопкам клавиатуры.

32 маленьких знака - это не так уж и много, для того чтобы помочь себе, но и не мало, чтобы выплеснуть льющиеся через край эмоции и чувства. Чай с лемоном будет мой верный товарищ в этом неверном и неблагодарном деле. Куплю билет до станции без названия, заткну уши музыкой Сплина и буду смотреть диафильмы, нарезынные из моей никчемно короткой жизни, через запотевшее стекло уходящего в сумерки полуночного экспресса. Буду рисовать пальцем искизы по своей  расскрашеной душе, тушить выжженные поля пожухшей весенней травы от пронесшегося над ними урагана.

Буду жмуриться и мысленно вздрагивать вспоминая о тех любовных молниях, что били так внезапно и беспощадно, заставляя сильнейший в мире насос сжиматься до размера тенисного мяча. Все те эмоциональные потресения, которые молотом выбивали почву из под ног и заставляли сердце придательски ёкать как от падения в бездонную пропасть. И оно падало, и снова взлетало... бешенно колотясь. Пыталось сломать ребра и вырваться из грудной клетки как обреченный на вечную неволю дикий зверь. Но над всем этим, как беспощадный и безкомпромисный начальник, стоял мой разум.

Время от времени он, правда, позволяет - да именно позволяет, себя обмануть, но рано или поздно одумывается, берет в свои огрубевшие холодные руки плеть и завставляет вернуть на свои места все те привычные и противные до рвоты банальности, привычки и рутину, из которых состоит хаотичный процесс под названием жизнь. И нет пощады тому, кто еще совсем недавно был на коне, надежно спрятянный под маской отговорок и послаблений. Загнананая от постоянных и непрекращающихся погонь лошадь начинает спотыкаться и рано или поздно падает замертво, обессиленая и  обреченная. Падает, а вместе с ней навстречу холодной грязи летит и всадник.

И там, лежа на ковре из сырых осенних листьев, уткнувшись лицом в черное месиво затоптанной такими же как он путниками Земли, безликими и многочисленными попутчиками в путешествии под названием Жизнь, он - поверженный и побежденный, тем не менее лилеет надежду снова вырваться из тяжелых удушающих оков и повторить все сначала...